– Игорь, чем вызван ваш отъезд из города?

– Террор, который происходил, не был остановлен ни милицией, ни СБУ, ни контролирующими органами. Увязываю это с тем, что кто-то в этом заинтересован. Это сознательное выдавливание нас, чтобы избавить общество от общения на разные темы: экономические, социальные, исторические. С другой стороны, само гражданское общество в Краматорске поддерживает тех, кто выдавливает, своей отстраненностью и безразличием.

– В чем заключался террор? Были угрозы вашей жизни, здоровью?

– Да, неоднократно. Были анонимки, звонки по телефону. Били стекла в квартире, я поменял девять окон. Заявлений – вот такая пачка, четыре уголовных дела. Но все рассматривается под углом хулиганства. Мне надоело спасать жену и ребенка, не спать с двух до четырех ночи, восстанавливать психику ребенка…

– Вам известно, кто занимался «хулиганством»?

– Фактов, которые бы указывали на то или иное лицо,  либо группу лиц, у меня нет. Но все, с кем я консультировался, говорят, что установить их вполне по силам.

– Какие темы из тех, что вы поднимали в городе, вызвали неприятие?

– Продолжает идеологически насаждаться, что немец – значит, фашист, нацист. Мы слишком часто встречались с такими оскорблениями, поэтому с этим надо было что-то делать. Мы начали копать дальше и поняли, что причина зарыта во Второй мировой войне. Мы стали задавать вопросы гуманитарного плана – так, в 2007-м году предлагали поставить кресты в  местах захоронения немцев: на Артемовском переезде, в районе роддома, 12-й школы, в Старом городе, где кафе «Водолей», и в начале улицы Вознесенского. Обращались в исполком, к Костюкову, Борсуку – получили отказ. Коцаренко, с которым  я контактировал, сказал, ветераны войны не поймут, кресты не простоят и дня. Я говорю – воспитывайте! Также в Старом городе еще в 50-х годах стояла стела над захоронением военнопленных немцев 1914-1918 гг. Почему она не была задокументирована? Борсук отписался, что у них никаких сведений о стеле нет, мол, вы сами позаботьтесь о доказательствах.

– Вы – это общество «Возрождение»?

– Да. Оно было создано в мае 2005-го года.

– Сколько в нем человек?

– Сейчас мне трудно сказать…

– Вы председатель и не знаете, сколько у вас членов?

– Записано где-то человек тридцать, хотя немцев в городе порядка 360-ти. Организация призвана поддерживать немцев и их семьи, возродить немецкую культуру, традиции.

– Но такие же цели у других национальных обществ – польского, греческого, еврейского и прочих. И, насколько мне известно, они успешно функционируют и пользуются поддержкой власти.

– Секунду. Никакой поддержки нет, это раз. Второе, работают они по собственной инициативе и для себя.

– А вы для кого?

– Тоже для себя. Единственное, чтобы было понятно: реальность, которая нас окружает, ужасна, и ничего с этим не делать я не могу.

– В чем ужас реальности?

– Что касается немцев – власть ни в чем не идет навстречу, не проявляет живого участия в каких-то желаниях. Присутствовать на мероприятиях – это чушь. Если чиновник приезжает на казенной машине (целая купа гаражей за зданием исполкома, водители, бензин – за деньги налогоплательщиков!) и проверяет, как работает самодеятельность, чем занимаются общественные организации – это не помощь. Это контроль.

Мы при своем обществе организовали центр евроинтеграции. Везде, где могли добиться аудитории, – в парках, библиотеках, школах, техникумах, – проводили акции, рассказывали, что есть Германия, Европейское Сообщество. Скажем, 9-го мая мероприятия были связаны с Днем Европы.

– 9-го мая?

– Да. Это в советской стране сделали отдельный праздник. Они, как были отдельно, так и остались. А в духе европейских традиций по-другому: 8-го мая закончилась война, 9-го мая Европа должна не враждовать, а объединяться.

– Лично вы не признаете 9-е мая праздником Победы?

– Нет, не признаю. Это трагедия, день памяти. Возьмите свечку, сходите в церковь, на кладбище. Посидите, подумайте. Хватит мозгов – тогда будете жить. Нет – значит, будете душить друг друга дальше.

– Кроме того, что власть не идет навстречу вашим желаниям, в чем еще вы видите ужас реальности?

– Чтобы вы поняли, как физическая субстанция я выжить могу. Но я не выживаю как духовная субстанция. Когда я прихожу в церковь (я – католик), то задаю вопросы духовного порядка. Духовный наставник мне отвечает. В духе полученного ответа я выхожу в мир и пытаюсь на него воздействовать. Но эта система не дает информационного пространства, потому что люди боятся. Первая фаза освобождения человека – это освобождение от страха и нужды, возможность честно заработать на кров, одежду и еду. Те ребята, которые сидят здесь во власти, продолжают строить политику на нужде и страхе. Огромная масса людей не имеет безопасной фазы. Честно достичь этой фазы по всем экономическим законам, прописанным в ВР, человек не может. Значит, есть предмет изменений.

В течение года мы делали передачу на радио «Меридиан», рассказывали о 27-ми странах, которые вошли в ЕС. У каждой из них своя история, свой подход, свои экономические достижения, но они стремятся, подтягиваются, потому что так могут убрать опасные тенденции нищеты. 

– Итак, вы организовали эти передачи, чтобы просветить народ, рассказать, что такое ЕС, как надо правильно жить?

– Мы не говорили, как правильно жить, мы говорили, что существуют блоки, формации, к ним можно подключиться, обмениваться информацией, идеями и т. д.

– Вам не препятствовали, дали возможность выступать?

– Я встречался с Мариной Караван. Я предложил ей, помогите как власть организовать в городе публичное телевидение. Чтобы собирались представители Европы, Киева, Донецка – не важно, откуда, – и обсуждали проблемы, а люди могли оценивать. Демократия – дорогая штука. Украина – не демократическая страна. Огромный процент людей не участвует в жизни – своей и своих детей. Чтобы их включить, нужно быть честным. Сходить к наставнику, поговорить…

– Наставник – это кто?

– Это священник. В церкви, в которую человек ходит, он должен покаяться, спросить совета.

– То есть, демократия начинается со священника?

– Нет, демократия – это коллективное решение, открытое обсуждение с элементами ответственности каких-то значимых элементов для общества.

– Но мы отвлеклись. Так что вам сказала Марина Караван?

– Отказала как обычный никудышный клерк. Сказала, что СКЭТ – частная компания, идите, решайте сами.

– А вы обратились в телекомпанию со своей идеей?

– Я – работающий человек. У членов нашей организации тоже нет лишних денег, приходят только за помощью. Через гранты, через Ассоциацию немцев помогали детям, молодежи, пенсионерам, выдавали путевки, чтобы оздоровиться или пройти языковой лагерь, или просто побыть где-то вместе, например, в Святогорске.

– А где вы, кстати, работаете?

– Сейчас временно нигде. В прошлом инженер-механик, окончил КИИ. Родители по разнарядке приехали на НКМЗ из Казахстана. Немецкие корни у меня по отцу. Один дед, по материнской линии, воевал на российской стороне, пропал без вести. По отцовской линии - все трагичнее. Мой дед был репрессирован, как и дед моей жены. НКВДисты забрали кормильца, разорили семью с 11-ю детьми. Кто понесет ответственность за это? Здесь преступников валом, они создали террор и 70 лет безнаказанно терроризировали. А когда я поднимаю, скажем, тему Шопена, мне говорят: «Ты - фашист».

– В чем, на ваш взгляд, заслуги Шопена, бургомистра в оккупированном фашистами Краматорске?

– Заслуг я не могу сказать…

– Но вы же предлагали поставить ему мемориальную доску? За что?

– Человек находился у власти 700 дней. За это время как-то была налажена жизнь. Он не был начальником комендатуры или гестапо, у него была гражданская должность, как сейчас у Костюкова. Давайте  открыто рассматривать, с доказательствами, аргументацией, что было сделано плохого, что хорошего. Коммунисты за 20 лет поубивали духовников, буржуев, повыгоняли неугомонных интеллигентов, добрались до крестьян, рабочих  и своих же красных командиров. Но не было предпринято ни одного юридического разбирательства за преступления коммунистической власти. И когда пришли немцы, огромные массы приняли их вначале как силу, способную остановить беспредел. Естественно, были факты сдавать этих коммунистов, немцы интернировали их в концлагеря, расстреливали и т. д. По сути, на оккупированной территории шла какая-то разбирательная машина. Большинство людей не принимали ни ту сторону, ни другую, они оставались людьми. Откройте дело Шопена, там нет никаких доказательств злодеяний. 

– Я видела фотографии, где на носилках несут черепа женщин, стариков и детей, расстрелянных на Меловой горе.

– Конечно, вас будут этим пугать. Думаете, сейчас этого нет? На носилках не носят, нет. А сколько бомжей, сколько неустроенных детей, а тюрьмы чем забивают? Почему дети в 12 лет бухают, курят, матюкаются? Почему люди мрачные, не улыбаются, огрызаются?

– У вас один ребенок?

– Думаю, в этой стране это даже много. Общество с такими устоями не имеет будущего. Украина – это самая нищая страна. Реально ее в ЕС не примут. Вся сила интеллекта местных людей должна быть направлена на то, чтобы наладить жизнь здесь. Ресурсов для этого хватает. Люди умные, схватывают все на лету. Природа отличная. Земля, Богом дарованная, как райские сады. Но не тех людей выбирают во власть. В 2010-м году я пытался пройти в мэры. 

– И сколько голосов набрали?

– Я не участвовал в выборах. С одной стороны, мне позвонило какое-то свинообразное существо с угрозами. Меня это не остановило бы, но я не смог сколотить команду, которая могла бы в этом городе предложить экономический блок. Я хотел организовать две промзоны, со стороны Славянска и Дружковки, напитать их инфраструктурой и пригласить инвесторов. С Киевом, с их уровнем законодательства, я бы воевал железно, но на моей стороне был бы Краматорск. Более того, в нашем регионе был бы отдельный конгломерат, совершенно другие транспортные развязки, свой аэропорт построили бы. Я бы туда выселял людей, чтобы не ремонтировать девятиэтажки и «хрущевки», эту архитектурную убогость, эту коммунальную убитость, а чтобы люди строили свои дома. Что, трудно дать человеку два гектара земли, чтобы он выращивал помидоры и снабжал весь город? Люди, которые ворвались во власть, даже между собой не могут нормально бизнес делать, не то, что о людях позаботиться.

– Почему ворвались? Их выбрали.

– Неважно. Я проходил соответствующее обучение, меня учили – выборы в тоталитарной стране совсем не то, что вкладывают в это понятие на Западе. Здесь я вам сам могу сделать выборы.

– Вы же пробовали, у вас не получилось.

– Я плохо пробовал. Знаете, чем беднее население, тем легче им управлять. В целом, общество здесь гниет, люди не видят никакого позитива.

– А вам не кажется, что это вы видите мир в черно-белом свете?

– Начнем с вопроса: вы свободны?

– Не будем играть словами. Что значит – свободна, несвободна? Я не чувствую, что «гнию», мне интересно жить, и я хочу понять, почему у вас по жизни такой жуткий дискомфорт. В чем-то вы находите радость?

– Я люблю театр. На мой взгляд, руководители театра «Пилигрим» Владимир и Валентина Пастернак заслуживают звания «Почетный гражданин города», как и Галина Евграфова, которая готовит вокалистов мирового уровня. Еще не мешало бы сделать музей в здании Гампера, где сейчас отделение милиции. Я люблю спорт. К слову, гимнастическая школа в Краматорске при «совдепии»  была на высоте. Вообще,  та стабильность, которую создали коммунисты для детей, для молодежи, меня удовлетворяла в 100 раз больше, чем сейчас.

– Куда вы уезжаете?

– Это не предмет для обсуждения.

– Но за пределы страны или остаетесь в Украине?

– Остаюсь.

– Будете продолжать попытки построения гражданского общества?

– Сил у меня в этом направлении уже нет, так как нет соответствующих кадров, людей. 

– Это ваше прощание с Краматорском. Вы желаете, чтобы здесь больше улыбались?

– Улыбки – это следствие. Я хочу, чтобы люди были честными, смелыми не только друг с другом, но и с теми, от кого зависят. Чтобы учились, становились юридически грамотными, могли добиться справедливости через суд. А потом появятся улыбки, удовольствие. И рождаемость повысится.